Проект, он же виртуальный клуб, создан для поддержки
и сочетания двух мировых понятий: Русских и Швеции...

Александр Рудницкий

Чулки с бабочками

Ночью на южный город у подножия живописных, воспетых поэтами гор внезапно, как подарок экзотического Санта-Клауса, пал снег.

Мужчина равнодушно посмотрел за окно. В детстве он хлопал в ладоши от радости при виде первого снега. На заснеженный подоконник прилетел голубь и застучал клювом о жесть, видно нашел что-то съедобное. Солнце только краешком показалось на дальнем горизонте, а люди уже вышли на улицы и спешили по своим, наверное, столь важным делам. Зашумели дети во дворе. Они радовались первому снегу. Только взрослые оставались равнодушными. Их гораздо больше интересовало другое: хлеб насущный. С хмурым и недовольным лицом смотрел мужчина на улицу.

Такой хмурый и недовольный вид был у него всегда. Даже когда он ухаживал за своей будущей женой. Он выбрал ее потому, что она была равнодушна к его равнодушию. И хотя они разошлись давным-давно и он был равнодушен к ней, она оставалась по-прежнему единственной женщиной, с которой он поддерживал отношения. У них был совместный ребенок. Мужчина был равнодушен и к ребенку. Хотя нет, он любил ребенка какой-то особенной, глубокой, равнодушной любовью, похожей, наверное, на ледяной багровый закат. Он был честен, и все свои деньги отдавал своей бывшей жене и ребенку. Сам он снимал крошечную комнату у одной старушки, своей дальней родственницы, за символическую плату. Мужчина жил равнодушно. Равнодушно работал врачом в поликлинике. Равнодушно принимал больных, равнодушно получал мизерную зарплату. Он получал какое-то удовлетворение от работы, но это была скорее обязанность. Он жил, почти никому ничего не отдавая и ничего, в сущности, не требуя от жизни. Иногда он чувствовал в себе огромную, всепоглощающую любовь, но не мог определить, к кому и когда; он не знал, что с ней, с этой любовью, делать. В такие мгновения лицо его светлело, он становился мягким, мечтательным. Но вскоре любовь пряталась в какой-то кокон, и жизнь вновь утомляла его.

Как обычно, в то утро миновал он подъезд, темный как нора. После выпавшего снега все вокруг было белое и чистое, прибранное, как будто к празднику. Он восхитился, но как-то неполно, словно опасаясь, смертельно опасаясь чувствовать радость. Праздничность была принята к сведенью, не более.

Рутинная жизнь продолжалась. Она незримо и полновластно правила в мире ограниченных и закабаленных душ, надрывая сердца. Петр Николаевич явился в свой рабочий кабинет как случайный гость, неуверенно поздоровался с медсестрой и начал работать.

Вся его работа казалась ему привычным, продолжительным сном. Он и не знал, что же такое жизнь. Приходили какие-то люди: мужчины, женщины, старые, молодые. Все они чего-то требовали от него — и он равнодушно слушал их грудные клетки, тискал их голые животы и говорил им то, и писал то, чего от него ждали. Так же, почти равнодушно, он принял какое-то подношение, «благодарность», баночку бразильского кофе. Такую же баночку получила и медсестра, и он в первый раз за день улыбнулся, как-то фальшиво брезгливо, глядя, как медсестра радушно

после этого улыбнулась. Но брезгливость была неуместна в данном случае, и он, не зная, откуда она взялась, поспешил ее скрыть.

А потом он испытал сильное сладострастие к чувственной, какой-то даже вызывающей красоте молоденькой девушки-студентки. Она совершенно не стеснялась под его взглядом. Над тонкой талией нависали такие тугие и девственно округлые груди, что ее белый простой лифчик, казалось, лопнет от их распирающей силы. Еще и ее лицо бросилось ему в глаза: с ассиметричными, сильными, страстными контурами. У девушки оказался вирусный гепатит, желтуха — тяжелое заболевание. Она плохо себя чувствовала, и поэтому была апатична, а он, привыкший к человеческим страданиям, вдруг стал пытаться заигрывать с ней, плоско и неумело. Но тут же опомнился и, равнодушно отправив ее в инфекционную больницу, по-человечески пожалел о своей невнимательности. Но она не уходила из его мыслей, и он чувствовал сожаление, вспоминая о ее красоте. На эту девушку легла тень его равнодушной любви, и ему было тепло и приятно вспоминать о ней.

Незадолго до обеденного перерыва его вызвала к себе заведующая поликлиникой. Он поднялся в ее кабинет, этажом выше. «Вам звонят, возьмите трубку», — сказала ему заведующая строгим голосом. Она работала у них в поликлинике совсем недавно. Заведующая (а он видел ее всего раза два, и первый раз близко) оказалась со вкусом одетой молодой женщиной с выразительным лицом. Петру Николаевичу она напомнила одного очень приятного ему человека, но он, со своим равнодушием, никак не мог сообразить, кого. Звонила его бывшая жена: просила найти какое-то лекарство и срочно прийти, потому что заболел ребенок.

Все время, пока шел разговор, Петр Николаевич смотрел в окно но только сейчас обратил внимание, что там, за окном, вся природа заполнена солнцем. Над самой же землей лежал туман, полупрозрачный майский легкий туман, словно это был не декабрьский, а весенний день. Куда-то исчез почти весь снег. За окном стоял тихий, замерший, какой-то равнодушный в своей солнечной умиротворенности день. Сердце его защемило, потому что по законам его равнодушной любви от этого мертвого декабрьского солнца, от этого тумана у самой земли ему было умиротворенно. А там, дальше, на линии горизонта, лежал огромной ледяной глыбой с двумя вершинами Эльбрус. «Хорошо, хорошо...», — сказал Петр Николаевич, очень сильно задумавшись, и положил трубку телефона. Его ребенок заболел, нужно срочно отпрашиваться с работы, доставать лекарство, ехать на другой конец города, а ему все равно. Он боялся сам себе признаться, что ему все равно. И сейчас, когда он собирался отпрашиваться у заведующей, ему было, в сущности, все равно, отпустит она его или нет, будут ему от этого какие-нибудь неприятности или нет.

Он словно не жил, а спал, делал вроде необходимые, а в действительности ненужные ему самому дела. И когда он спрашивал себя, зачем он все это делает он не мог ответить, потому что не знал, какое «другое» ему нужно. Иногда ему казалось, что он сходит с ума и может сказать или сделать что-нибудь эдакое странное, и все тогда поймут, что он сумасшедший, и выгонят его отовсюду. Он не знал, откуда у него берутся такие мысли, и ему было страшно. Поэтому он старался больше молчать. И так тянулось годами.

Но он даже не знал, какой же он на самом деле. Может быть, он был самим собой в одиночестве, когда рядом не было людей. Но он и так после работы почти все время был один. Он привык к одиночеству и не боялся его, когда оно было долгим. Он получал удовольствие от своих воспоминаний, точнее, от какой-то сладкой грусти, от созерцания домов, где он жил когда-то, от прогулок в городском парке, где нельзя уже было встретить старых знакомых. Он был тогда не один, он наслаждался прошлым. Но он сам знал, что это была болезнь, ностальгия. Это не могло быть настоящей жизнью. Он знал, что человек не может найти себя в одиночестве, в прошлом, которое ушло без возврата. Но вечная усталость, а еще — вечный страх чего-то, вечный долг, впитанный с молоком матери, мешали ему. Он только мечтал о чем-то неопределенном, о каком-то туманном счастье — и продолжал послушно выполнять житейские ритуалы. Однако он чувствовал, что там, в душе, живет любовь, любовь ни к кому, но и не к себе тоже. Она распространялась во вселенную, вокруг, не имея сил или смелости найти себе объект, на который, она, эта любовь, рухнула бы сразу всей тяжестью, без остатка, и не испытывала бы больше бесконечной неудовлетворенности. Однако и вся его затаенная любовь, и неудовлетворенность, и одиночество находились очень глубоко и сосуществовали рядом со здравым смыслом и равнодушным спокойствием.

Иногда разрозненные частицы своей любви он встречал в окружающих женщинах — и ему становилось легче от их красоты, даже если они были ему абсолютно недоступны, как, например, заведующая поликлиникой. Он вспомнил, кого она ему напомнила: ту девушку-студентку с гепатитом — с упругими грудями и ассиметричным, полным скрытой страсти, лицом. Петр Николаевич не знал, сколько лет новой заведующей, может быть сорок, хотя на вид — не более двадцати пяти. Ему вдруг нестерпимо захотелось раздеть заведующую, как ту студентку, чтобы коснутся ее грудей. Стол был открыт с этого края, где стоял он, и солнце освещало ее стройные ноги. У него забилось сердце: на них были розовые чулки с бабочками.

Такие чулки, даже на ногах у некрасивых женщин, будили его сонные желания, а на самом деле вызывали в нем животные, звериные страсти. И тогда с затаенным ужасом спрашивал он себя, что за сумрачная бабочка дремлет в коконе его равнодушия, под железными обручами вины и долга, под покрывалом морали. Никому и ни за что, он не признался бы, что ему до безумия нравятся женщины в таких чулках. Что он больше всего на свете желал бы такую женщину, что он съел бы ее и выпил бы ее кровь, если бы не железная удавка морали, сжимавшая страхом его горло. Но он робел перед начальством, робел перед красивыми женщинами, робел перед своей бывшей женой, помыкавшей им. Его желания кисли в нем годами, не находя выхода, и он, наконец, начинал их ненавидеть, потому что не находил способа избавиться от них.

Из окна солнце светило ему прямо в глаза. Оно было теплое, весеннее, а не декабрьское мертвое.

Петр Николаевич монотонным голосом, как обычно, стал объяснять, что ему необходимо освободиться пораньше, что необходимо особое лекарство. Он никак не мог дойти до главного: что заболел его ребенок. Неожиданно и отчетливо Петр Николаевич услышал, как кто-то сказал слово «лжец». В страшной растерянности он посмотрел на заведующую. Она сидела как ни в чем ни бывало. Молча смотрела на него. Мощные потоки солнца проникали в комнату. Вокруг все было светло и страшно. Ему стало жутко. Он подумал, что у него началось, наконец, безумие. Все его деланное равнодушие рухнуло. Он остался наедине с тем мраком, который носил в себе. Он-то надеялся, что его сумасшествие останется невидимым навсегда. И вот в одно мгновение все рухнуло. Оледеневшим телом чувствовалось так, будто пришла сама смерть, хотя он был еще жив. Превращение его из чего—то в ничто. Все увидят его сумасшедшим. «Ох, подлец!», — услышал он. Дверь распахнулась. Неизвестный человек с изможденным лицом вбежал в комнату. Он возмущенно размахивал руками и вертелся в разные стороны. «Лжец, ох, какой лжец!», — восклицал он. Заметив испуганно смотревшую заведующую, он бросился что-то объяснять ей. Петр Николаевич видел, как изо рта человека вылетала слюна. Он услышал тиканье часов на своей руке. Без стука вошел полный невропатолог из соседнего с Петром Николаевичем кабинета. Стал что-то, не разобрать что, объяснять. Петру Николаевичу он был несимпатичен, потому что этот невропатолог его игнорировал, никогда с ним не здоровался, проходил мимо, не замечая. Вообще, с точки зрения Петра Николаевича, в поликлинике царила нездоровая атмосфера: все время шли какие-то раздоры, вражда, все время менялось начальство.

Неожиданно, как-то сразу, Петр Николаевич заметил: солнечный свет поблек, краски меркли прямо на глазах, становились черно-белыми. Тени в углах комнаты зловеще сгустились. Ясное, понятное, привычное окружение воспринималось Петром Николаевичем болезненно мутно и отдалялось от него. Ему стало все безразлично, но это безразличие мучило его: хотелось оторвать от глаз и от души мутную пленку, и если бы он оторвал ее усилием воли, то все встало бы опять на свои места, и солнце засияло по-прежнему и воскресли бы мучительные желания, с которыми он, оказывается, свыкся.

Он падал в бездонный колодец без дна — колодец беспредельной слабости, хаоса и безумия. Именно в этот момент беспредельной душевной слабости, когда казалось, что спасения нет, померещилась ему невероятная вещь, что его равнодушная любовь нашла наконец свой объект. Где-то там, за пределами хаоса, существовало Нечто или Некто, протягивавшие ему нить спасения, посылавшие ему частицу силы и уверенности. Падение прекратилось, и теперь, напротив, все чувства его устремились ввысь, к неведомому Нечто, с благосклонностью принимавшему его любовь, так долго не находившую адресата. И это неведомое ему Нечто, казалось, посылало ему, безнадежно слабому, часть своей силы и любви.

Он вдруг получил ответ. Впервые в жизни губы его прошептали имя Бога. Оставаясь по-прежнему в комнате, залитой лучами солнечного света, он почувствовал, что выходит за пределы этой комнаты, своего равнодушия, своего тела, самого времени. Истина, которую он получил, оказывалась исполненной горечи. И он увидел себя в центре выжженной пустыни, полной хищных зверей, пожиравших друг друга. С неба сияло ослепительное солнце, обжигавшее кожу, а рядом высилась (он наверняка знал это) его могила. И кто-то зло смеялся за его плечом, и он знал, что это смеется над ним дьявол. И он знал, что живет всего один раз, и что он, черт побери, смертен, смертен, смертен. И он был свободен. Было так странно ощущать себя свободным. И он понял, что вся его порядочность — ложь и страх, и он снял их с себя, как снимают люди одежду, и остался обнаженным, и почувствовал себя самим собой — хищником, жаждавшим плоти. Перед ним была женщина в соблазнительных чулках с бабочками. И он пошел к ней, чувствуя ее запах. И услышал, как рушится что-то позади. Это превращался в обломки город, в котором жили рабы.

© Александр Рудницкий
Опубликовано с любезного разрешения автора

på svenska
Русско-Шведский словарь для мобильного телефона и планшета. 115 тыс слов
Информация о дополнительных объявлениях на Шведской Пальме

В Стокгольме:

00:56 13 декабря 2018 г.

Курсы валют:

1 EUR = 9,9759 SEK
1 RUB = 0,1152 SEK
1 USD = 8,7259 SEK

Рейтинг@Mail.ru


Яндекс.Метрика
Шведская Пальма © 2002 - 2018