Юрий Гурман

Подборка стихов

* * *
А ты откажись: от меня и от
Кремлевских рубиновых звезд,
Спасских, Никитских, Покровских ворот…

На много-премного верст
Станет дорога твоя легка,
Так, иногда и вдруг
к тебе прикоснется чужая рука
или несколько штук,
не возмутив ни чуточки штиль
и не нахмурив лба.
А что там трубит за тысячи миль
Короткой любви труба
Лучше не слышать, чтобы не
Напрягать слух.
Ведь на любви - как на войне:
Вспышка - и свет потух.
 

MОЁ ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЛЮБВИ

Когда из мрака на свет
Вдруг выбегает ручей,
И на вопрос: ты чей?
Есть лишь один ответ.

* * *
Он выбыл с Отчизны, а прибыл
На кладбище Сан-Микеле,
Тоже не выбирая
Венецианской постели.

И памятник ставить нельзя,
Пока не отмерзнет почва,
И гости его
                образа в холмик могильный прочно

Втыкают, я видел под крестиком
                образ Анастасии,
Сюда долетевший вестником
Им не прощенной России.

А кто-то еще оставил
                бутылку из-под ликера,
И авторучку, решив, что ему - нужнее.
В выборе кладбища ошибаются только раз, как саперы,
Всё-таки втайне надеясь ошибку исправить позднее.

Между Венецией и стеклом раздутым
Острова, где мурена себя называет Мурано,
Черные сваи в лагуне мокрой лапой разутой,
Машут родному городу в направлении к Свану.

* * *
Я заблудился в солнечных лесах
Небесного созвездия жирафов.
Нежны их губы, им неведом страх,
Они свободны, выше телеграфов

И пересудов, когда шеи их
Сплетаются, когда щека с щекою
Сливаются в любви тягучий стих,
А половые органы в покое.

Не в этом ли причина нрава их,
Высокого в пустыне этой чуда?
Ведь пережили рано вымерших
Жирафо- возметнувшихся верблюдов.

ДВА ШТРИХА

 
Два штрих-пунктира на площади Восточного пустыря,
Красный и белый, и точка длиной в десять лет.
Как тогда я пал похуже псалмопевца-царя,
Так и сейчас не скоро выйду на Божий свет.

Два штриха - два пореза на мертвой коже и коже живой,
Те же цветы, киоски, другие - пенсионеры.
Можно воскреснуть, опившись вороньей водой,
Но вечная жизнь и смерть это вопрос веры.

А так, глядишь, перемелется, оно в жерновах столиц,
Где я орфеевой тенью скользил меж твоих скитальцев
В янтарных россыпях родинок по берегам ключиц,
В теплых губах неверящих и холоде хрустких пальцев.

Я здесь расставался с тобою, и там я тебя терял,
Как записную книжку, где все завязаны нити,
При этом, любовь разрасталась, как провинциальный скандал,
И на глаза всем лезла, как генералы в свите.

Я прятал тебя меж строчек, книгу судьбы листая,
В которую я не верил, как оказалось - зря.
Нет, не жена, конечно, ни русская, никакая…
Белая птица над площадью Восточного пустыря.
 

* * *
Я выспаться опять не успеваю,
День похорон - наш третий выходной.
И та, по ком аз грешный изнываю,
По-прежнему мне кажется родной.

Я Мелехова нового листаю,
И более себя не узнаю,
В набросках Ноября и Первомая
Утратил неприкаянность свою.

Я слушаю умершего собрата,
Любовь, поет он, не ярмо, не груз
На музыку покойного Булата,
Которую испортить я боюсь.

И слов его гортанные отары
Перерезают мой привычный путь
Как траурная ленточка гитары,
Похоже, не растроенной ничуть.

На свете есть потяжелее ноши:
Предательство, измена и обман,
Что Вам открылось, человек хороший,
Небесный перешедший океан?

На том конце - там не дождаться милой,
Там все замеры на иной аршин,
Там больше не крадут цветов с могилы,
А женщин нет, но нет там и мужчин.

И в тех садах, и в тех заветных рощах,
Где нет уж суеты служенья муз,
Я тоже бы любил тебя попроще,
Я тоже пел бы, что любовь не груз.

А всё ж душа тащить его устала
Семеркой цугом запряженных нот.
Вскрывают похотливые кораллы
Навеки опороченный живот.

Ночами, когда спать не успеваю,
И лыком пробавляется строка,
Мне машет над пустынею Синая
В кольце Господнем тонкая рука.

* * *
Кого-то мучат места,
Кому-то мила природа.
Скоро ему полста,
А после еще два года.

Отмерено по словам.
Харону в подарок - валенки.
Дело какое вам
Большой поэт или маленький?

Главное, что им ночь -
Единственная награда
За то, что любили дочь
Иаковля больше, чем надо,
чтобы войти в свет,

А выбор всегда - или-или:
Или тебя нет,
Или тебя любили.

Предстатель за нас - Перун
При этом простом раскладе,
Булыжник ли ты, валун -
Неважно, не видно сзади.

Уходим… и по спине
Мало нас кто узнает.
Мы родились в стране.
Империя умирает.

С ней умираем мы.
Что Балтика? - анестезия.
Ввести под страхом тюрьмы
Запрет на слово "Россия".

Скоро и мне полста.
Быстро глотает время как…
Вера, как Бог, проста.
Игрушечна наша полемика.
 

* * *
Я тебя создал из
Ребер своих поломанных.
Пропасть, мы смотрим вниз
На жен и мужей соломенных.

Не плаванье кораблю
Зачтут, может быть, в оправдание,
А выдох короткий: "люблю",
Последний, в момент заклания.

КРЕДО
по мотивам одного стокгольмского спектакля
по мотивам стихов Пьера Паоло Пазолини

Мои запевайте песни,
Мальчики, стыдящиеся
Самих себя,
Вторящие отцам
В своей деревенской вере.
Пойте в бездонный колодец,
В жерло деревенского мира,
Чтобы зерно вашей истины
На сельских просторах взошло.

Я - маленький обыватель,
Владеющий вашим сельским
И бесконечным миром.

Но то, что вселяет надежду,
И то, что я чувствую также,
Как муку бездонную сердца -
Это безбрежний, бескрайний
И бесконечный мир.
А если постыдная мука
Моя прекратиться не может,
Пускай ей найдется место
В этом застывшем мире.

К чему, однако, мелодекломация
Сегодня и сейчас?
Да здесь
У неприветливой реки.
Покинутой еще минувшим летом
Поклонниками бывшими её -
Кампанией друзей моих неверных?
Нет, мелодекламация нужна,
Как ни ряди, сегодня - выходной,
И сдохнуть я хочу от униженья.

Пока поет весна,
Хочу я, чтобы здесь
Меня нашли, без жизни, без дыханья,
С огромным хером, вылезшим из брюк,
Испачканным потоком изверженья
Мужского семени…
Среди метелок сломанного сорго,
Сочащихся почти людскою кровью…

…О, я люблю, я быть хочу любимым.

О боги, вы, живущие в деревьях,
Я вас люблю, и я люблю Христа -
За кровь, когда-то пролитую им…

Лишь ради вас сейчас я проживаю
Ему произнесенный приговор,
Поэтому и истекаю кровью -
От носа до промежности,
А вы -
Потомки копьеносцев под крестом.

Я здесь невидим, но:
В моей безумной страсти
Меня видали все, кому не лень:
Я кровью истекал,
Белок моих трусов
Свернулся на тарелке живота,
Струился пот, как будто жарким летом,
Стекая в дол расстегнутой ширинки,
Оттуда же высовывался он -
Мужских размеров, в наготе ребенка…

Но кем я был?
Присутствия таинственного здесь
В чем смысл?
Мне кажется, я только лишь вчера
Отправлен был к вам в мир,
В котором преданность бездумная, нагая,
Постыдная в своем неестестве
И неумелая, -
Посколько лишь отсутствие страстей есть совершенство,
В котором преданность -
Прелюдия скандала, знак униженья,
Освистанная святость -
Переродится в мерзостный порок…
Так и гниет неудержимо нежность -
Мучительнейший дар, что переходит
В больную одержимость.

И все, что я когда-то изменил,
Все возвращается мне в неизменном виде…
Я уцелел, и вновь ко мне вернулся
И всё заполнил позабытый плач:
- мучительная чистота,
                любовь,
                      лишь голая любовь
без продолженья.

Мальчик, любящий в первый раз -
Плод, сорвавшийся с древа мира.
Терпкое вино Вселенной
Его берет изменчивую форму,
Но суть вещей все та же
И потом переверни хотя бы целый город,
Но мальчика того уж не найти.
Попытка повторенья ритуала
Становится нелепейшим обрядом.

Нет, это не любовь.
Неужто я так грешен,
Что в море чувств моих
Ни капли нет любви?
Велик, велик мой грех…

Не искупить:
Ни кротостью моей,
Ни чистотою насилия,
Которое меня приводит в бешенство,
Которое всегда
казалось мне единственной дорогой.

Я помню: безграничная любовь
Свет застила,
Мои забила брюки
Безумной тяжестью,
Ради которой
Всё и затеяли…

Любовь…
Мне не под силу больше
Чудовищное это слово-образ
Меня разъевших девственных страстей,
Что больше не абстрактное понятье,
Но слово, обозначившее смерть,
Не чью-то, а конкретную - мою.

Я помню: эта хриплая любовь
Противная чьему-то естеству
Заставила меня кричать от муки,
И я рыдал в мальчишеской постельке,
И пахла спаленка крахмалом и мочой.

Но можно ли поверить в эти слезы?
И я в эпилептическом припадке
Смертельной муки выл, как заключенный,
Приговоренный кончиться в тюрьме…
Как выл мой рот! Забитый одеялом,
Оно скрывало мой свинцовый зуд.

Но как-то днем, а может быть, под вечер,
Я выскочил на улицы и стогны
И побежал на кладбище дрочить
И повторять и повторять без счету -
Пока не истеку последней каплей
Единственно живой поступок жизни:
На холмике заброшенной могилы,
В ней безымянных несколько солдат
Покоятся в объятиях Морфея,
Но им неведом ужас пробужденья.

А после ночью над сырой постелькой,
Когда уснул, склонилась свора тел,
До крови оскверняя хрупкий храмик -
Мальчишеского тела наготу…
Так было до рассвета…

Прошла по меньшей мере сотня лет,
С тех пор, как я был призван к этой жизни,
Которая сумела стать кошмаром,
Всего лишь от одной безумной мысли:
Ведь я теперь во веки не смогу
Отдать своей любви
Кому-то кроме
Травы в пустынных дюнах,
Перегною кладбищенской земли
И заскорузлой старческой ладони.

И, стало быть, теперь я осужден.

Всего лишь частный случай -
Отравленный напиток,
Которого ни с кем не разделить.
Смешной герой неловкой опереттки,
Спускаюсь ночью лестницей кошмаров,
По улицам химер своих брожу,
Мне, наконец-то, их открылась суть:
Они чужие, зря им доверялся.

Нет ничего ужасней:
Исключенье из правил
Всем выставить на обозренье.
Оружие ужасное - любовь.
Зачем я не использую его?
Сижу в партере дня,
Укус змеиный прожигает грудь,
И слезы по ногам бегут потоком.

Не чересчур ли много этих слез,
Что изнуряют каменное тело?
Оно привыкло к дублям темноты,
В неё все понятно мне:
Друзья мои все взрослые давно,
Период их гниения прошел,
Их шкуры выдубило солнце…

Бедняги, окружившие меня, -
Для них любая мука - боль без смысла.
Такие дни, когда мы понимаем,
Что этот свет всегда был только сном,
В котором, кроме нас, нет ни души -
Такие дни - отравленный источник
Постыдных, одиноких, едких слез.

Достоинство мечты моей, прощай!
Коль это утро - только сон летучий,
И тот, кто должен плакать - пусть его,
И тот, кому цепляться за лохмоться -
Пусть раздирает дальше барахло…

Но что вообще способно воротиться?

Каждый напрасно ищет в лице лежащего рядом
Соломинку старой надежды давно позабытой Богом.
Надежда не продиктована спросом и предложением,
А каждый глядит наружу из дырок собственных ран.

Я вижу повсюду трусость,
Которая губит веру.
Трусость - это порок,
Сосущий сердечную силу
И мозга крадущий тепло
(трусость заставила веру талдычить о доброте)
в безудержном страданьи силы нет,
его каблук раскаянья затопчет,
смиренья пепел ветер разнесет,
и трусость закопает головешки.

И вот итог: отказываюсь жить.
В природе все ничто, кроме природы,
Площадки узенькой, ступенечки к нему -
Пленительному юноше, ко смерти…
Нет в этом имре больше ничего,
Что б я любил, как я любил когда-то.

ПОКОЙ, ПОКОЙ…

Но нет его на свет, посколько в нем таится слишком много
Такого, что нас связывает с жизнью…

Но если воскреснет что-то, что вечную юность хранит,
То это будет, конечно,
Мир моей нежной мамы, доверчивый мир и смелый,
Мир шелковицы, мирта и виноградной лозы.
В каждом малейшем движеньи
Этой волнистой жизни
Мама присутствует вечно.
В каждом бесстыдном смехе,
В каждом отчаянном плаче,
В разврате и целомудрии -
Мир моей нежной мамы -
Последняя искра надежды
В чугунном котле отчаянья.

Я всегда желал одиночества,
Идя против времени, вышел к заветной цели
И, наконец, одинок.
Я заблудился в прошлом и не понял
Той дивной прелести:
Удерживать беспечнейших друзей
В тени ветвистой жизни,
Что родилась от тайного союза
Моей души с моей кошмарной ленью.

Что делать?
При условии, конечно, что надо что-то делать?
Что делать, окончательно проснувшись, для сохраненья сущности своей?
Нет, я с себя не сброшу одеяла
Своих полузастиранных иллюзий,
Бесспорно то, что время за окном
Идет себе победно в ореоле
Ликующего, как я слышал, солнца.

А мама здесь, она всегда со мною,
Но за бортом всех временных границ,
Мы - двое, уцелевшие в одном,
На кухне, как всегда, она вздыхает,
По-прежнему хватается за сердце
При всяком незначительном намеке
На близость неприятных новостей,
При каждом подозрении, что ненависть
Опять проснется в смирненьких студентах,
Которые горланят и гогочат
Над узкою, убогой комнатенкой,
Где я лежу в постели, умирая.

Не бойтесь естества уединенья,
Оно противно духу естества.

Я повторял набеги сладострастья
В непроходимых похоти долинах
В любимых садо-мазохистских брюках,
С зудящими мешочками внутри,
В них, как в поваренной разбухшей книге
Записана судьба моя мужская.
Чудесные набеги прямо в сердце
Встающего упруго океана.

Но медленнее, медленней, нежней…
О тысячи, о тьма прикосновений,
И пальчики на замшевых мешочках,
Я каждый раз целую новый рот,
Невинней и невинней раз от разу…
Гранитные надгробью, не спешите,
Вы так неповторимо развевали
Ночное одиночество мое.

…нужно быть очень сильным, чтобы любить одиночество.
Ноги должны быть крепкими, хорошим - иммунитет.
Нельзя бояться простуды,
Убийц, бродяг и бандитов,
Надо уметь без страха
Гулять напролет всю ночь.
При этом не надо думать, что совершаешь подвиг:
Просто некуда деться, особенно - в холода.
Прекрасней любых утешений - единственная свобода
сорваться, уйти, вонзиться в глухую, вечную ночь.
А все эти совокупленья, и что у вас там - в межножьи
- неразличимый в грамматике и преходящей предлог.
А всех этих встреч мгновенье -
Лишь повторенье правила:
Чем теплей и податливей тело,
Лоснящееся твоим семенем,
Тем холодней и убийственней блаженная пустота.
Она наполняет радостью,
Как ледяной ветер,
Плевать на улыбку смущенную того,
Кто сейчас уходит,
Иль на ухмылку наглую того,
Кто уже ушел.

И наступает старость, накапливается усталость,
Особенно - вечерами, но и к середине дня,
И ничего не меняется, казалось бы - всё, как было,
Если б не эта усталость; немного хочется есть.
Но, в общем, всё незаметно, то есть, непостижимо,
Ибо страсть одиночества насытить ничем нельзя.

Но что тебя ждет, приятель, когда наконец наступает
Истинное одиночество, что невозможно принять?

Но несравнимы мира
Волшебные наслажденья
С бесцельной ходьбой по улицам,
По Богом забытым улицам,
И надо быть очень несчастным,
И нечеловечески сильным
И другом бродячих собак.

Пока я уцелел.
И катятся из глаз,
Гноящихся в необоримом плаче,
Лишь две слезы -
Величье с благодарностью.

© Юрий Гурман (Jurij Gourman)
Подборка опубликована с любезного разрешения автора