|
Елена Горбачевская
Миниатюры
Содержание:
Я люблю тебя, сынок!
Я знаю пять имен
Собаки
Письмо без адреса
Происшествие с облаком
Рыбалка в небе
Я люблю тебя, сынок!
Он в последний раз сладко причмокнул и уснул. Губки слегка задрожали и
расплылись в пока еще бессмысленной, но очень счастливой улыбке. Все это время
меня безмерно удивляли и умиляли его малюсенькие пальчики с такими розовыми,
словно кукольными, ноготками и с совершенно реальной, живой белой каемочкой у
края.
Маленький мой, как же я тебя люблю!
- Мамитька! Сябака бусюссяя, сябака какая!
Собака действительно была «какая» и очень большущая.
- Сябака кусит?
- Не бойся, не укусит. Иди ко мне, мой хороший!
- Ты меня любись?
- Конечно, сынок, люблю!
- ЯMiniя тебя пуцую, я тебя позиею – я тебя погьяжу! – маленькая пухлая
ладошка нежно провела по моей щеке.
- Ну, что на этот раз? Опять подрался?
- Ну, мам, ну ты же знаешь, что он первый полез…
- Первый-то первый, но к директору вызывают не его маму, а меня!
- Ну, ты же с ней сможешь поговорить и все такое… Ну, мам! А то если ты не
придешь, она ж меня до самых каникул поедом есть будет!
- Что с тобой сделаешь, горе ты мое! Ладно, схожу завтра на разборки с твоей
директрисой. Тем более, что по большому счету ты действительно прав, нельзя
давать кому-то вытирать о себя ноги. Только в следующий раз – без кулаков, а?
- Мам, спасибо! Ты у меня – самая лучшая! А хочешь, я посуду помою? Или чаю тебе
сделаю?
- Да ладно тебе, подлиза, - я взъерошила его волосы. Надо же, какие жесткие
стали, как у отца!
- Ничего не забыл? – как обычно, мне приходилось немного задирать голову вверх.
- Не волнуйся, все взял. И паспорт, и студенческий с зачеткой и все остальное.
- Может, тебе еще хоть немного денег дать?
- Да хватит мне, не беспокойся. Ладно, пойду я… Скоро посадка уже закончится.
- Да, конечно!
- Ну, не скучай! – он чмокнул меня в щеку, повернулся и, немного сутулясь, пошел
к стойке авиакомпании.
«Я люблю тебя, сынок!» - беззвучно шевелились мои горько-соленые губы.
Минск,
14 ноября 2002 г.
Я знаю пять имен
«Я знаю пять имен девочек: Наташа – раз, Оксана – два, Оля – три, Люся – четыре,
Лена – пять!»
Когда-то была такая игра. Кажется, нужно было прыгать через скакалку и на каждый
прыжок говорить следующее имя. Имена девочек, имена мальчиков, названия городов
и стран, животных и растений. И нужно было ни разу не сбиться и ни разу не
запутаться в этой самой скакалке. Наверное, я не играла в эту игру – я никогда
не умела прыгать через скакалку, чем бесконечно удивляла маму. Как же это так?
Мастер спорта по одному виду, кандидат в мастера – по другому, а через скакалку
– никак!
Что ж поделаешь!
Сколько лет прошло…
«Наташа-раз» училась со мной в одном классе, закончила школу с медалью и
поступила в медицинский. А потом уже, помотавшись участковым педиатром, забрала
все семейство, включая не только маму с папой, но и бабушку с дедушкой, и уехала
в Чикаго.
«Оксана-два» была одной из самых красивых девочек не только в классе, но и во
дворе. Никто даже не сомневался, что она сразу же после школы выскочит замуж за
сказочного принца. А вот поди ж ты – не сложилось. Живет одна все в той же
однокомнатной квартирке в соседнем доме, где когда-то ютились они с мамой и
сестрой, работает приемщицей в мастерской по ремонту бытовой техники.
«Оля-три», вдумчивая и серьезная, кажется, уехала в Москву учиться, да там и
осталась.
«Люся-четыре», милая и улыбчивая, умерла несколько лет назад от лейкемии.
«Лена-пять» – это я. А я уехала в Стокгольм, где муж нашел работу. И прошедшим
летом, хоть мне и удалось побывать в родном Минске, я так и не смогла зайти в
тот двор с огромными, вполнеба, тополями и одичавшим фруктовым садом. Не знаю,
почему. Времени не было? Пожалуй. Только, скорее всего, хотелось помнить этот
двор таким, каким он был тогда, когда мы лазили по деревьям и расшибали носы,
когда были живы мама с папой…
Да, я редко играла с девочками. Скакалка, «резинки», классики, «дочки-матери» –
для меня это было как-то скучновато. И в тот раз я, наверное, просто сидела и
смотрела, как прыгают другие девочки, выкрикивая имена...
«Я знаю пять имен мальчиков: Юра – раз, Саша – два, Андрей – три, Вова – четыре,
Вадим – пять!»
«Юра-раз» и «Саша-два» были братьями, жили в том же подъезде, что и я. А еще они
были самыми отпетыми хулиганами нашего двора и моими закадычными друзьями. Юрка
вырос красавцем и сердцеедом, а Сашка спился. Он так и живет в той же квартире
на первом этаже со своей полоумной теткой, которую мы, детишки, со всей присущей
возрасту жестокостью, частенько в те годы дразнили. А совсем недавно кто-то мне
рассказал, что Сашка, оказывается, все время мечтал, как он когда-то на мне
женится…
«Андрей-три» жил в первом подъезде нашего дома. Он стал программистом – я видела
один раз телепередачу, в которой он вещал что-то умное. А его отец был одно
время депутатом, и в честь этого их подъезд отремонтировали, выкрасили, вылизали
до блеска – как же, слуга народа живет! Понятное дело, что до остальных руки так
и не дошли – народ-то не слуги, ему и так сойдет.
«Вова-четыре» жил в подъезде номер три, как и я, на третьем этаже. Наши с ним
комнаты имели общую стенку, и я всегда слышала, как он бренчит на гитаре или
скандалит с родителями. Вовка был старше меня на два года и иногда носил мой
портфель по дороге из школы. А его мама шутила, что, мол, поженим детей, и
останется только дверь в стене прорубить между двумя квартирами… Только вот зря
он скандалил и бренчал – его мама была права, и на экзаменах в институт он
провалился. И угодил в «ограниченный контингент советских войск». Где-то под
Кабулом или Кандагаром его ранило. В руку и в душу. Потому что обратно вернулся
вовсе не Вовка, а совсем другой человек. И этот другой человек больше не брал в
руки гитару. Да и вообще как-то совсем выпал из жизни. А год назад мне сказали,
что его не стало.
«Вадим-пять» жил тоже на первом этаже, в соседней с Юркой и Сашкой квартире. Да
и хулиганом был не меньшим, чем они. А потом занялся спортом, борьбой, и медали
стали для него гораздо интереснее, чем дешевый портвешок из горла в беседке с
разломанной крышей.
Вообще-то мальчиков в нашей компании было много. Кроме этих пятерых, был еще
малой Димка, папа которого работал тренером и привозил из-за границы всякие
интересные игрушки, самыми чудесными из которых были резиновые фигурки индейцев;
были Сергей и Славка, с которыми мы играли в «войнушку» и в индейцев. Нам было
лет по восемь-десять, когда ребята начинали курить. Они прятались в закрытом по
вечерам детском садике, с важным видом раскуривали подобранные на тротуаре
«бычки» или настоящие сигареты, которые каким-то чудом удалось добыть, а я
сидела рядом и смотрела. А потом хранила тайну. И никому ни разу не
проболталась! А однажды они где-то в киоске купили сигару за целый рубль. И
потом долго курили ее по очереди. И смеялись, что Юрка с сигарой – вылитый
американец.
А еще мы катались на велосипедах. У меня был женский вариант «Орленка» –
«Ласточка». Точно такой же вел, но со скошенной рамой. Предполагалось, что на
ней будет ездить девочка в клешной юбке, и поэтому вдоль всего заднего щитка к
оси шли разноцветные резиночки. Кто ж мог подумать, что на этом велосипеде как
угорелая будет носиться маленькая хулиганка в шортиках, для которой любимое
развлечение – слалом между деревьев и прыжки через бордюры!
Я всю жизнь люблю велосипеды. Сейчас, в Стокгольме, у меня страшно навороченная
модель – с подрессоренными сиденьем и вилкой. В этом городе велосипед – это не
просто детская забава, это – способ сохранить здоровье и полноправное
транспортное средство. И я по-прежнему езжу на своем велике с сумасшедшей
скоростью, подчас пугая флегматичных шведов.
Только я до сих пор помню свою «Ласточку», даже свою машину зову так же.
А еще мы играли в «штандера». «Штандер, штандер, штандер… Славка!» При этом
нужно было подбросить мяч вверх, а Славка должен был его поймать. Или в «квача».
«Давайте в квача!» – «В какого? В простого или в цветного?» – «А давайте «выше
ноги от земли», лучше всего!» Когда подрастал мой сын, у них эта игра называлась
уже по-другому – «в кича».
Это были очень веселые игры – в них играли всем двором. А вот уже в «пекаря», в
футбол или зимой в хоккей – только мальчишки и я…
Почему я это вспомнила именно сейчас?
Даже не знаю.
Быть может, потому, что завтра – у меня день рождения. И с каждым таким днем
старый дворик с громадными тополями и разломанной беседкой уходит все дальше…
«Я знаю пять названий городов: Минск – раз, Москва – два, Чикаго – три, Кабул –
четыре, Стокгольм – пять!»
9 сентября 2003 г.
Стокгольм.
Собаки
На Немиге всегда столпотворение. В особенности в середине дня, и даже не важно,
будний это день или выходной. Кто-то мчится за покупками в Торговый дом, другие
спешат на автобусную остановку. Возле церкви сидят нищие.
И вот в этой круговерти, в толчее я увидела двух собак. Огромные, с овчарку
ростом дворняги – кобель и сука – бродили среди бесконечного людского потока.
Причем сука, соски которой висели почти до самой земли, держалась как-то в
стороне, а ее дружок подходил к кому-то из прохожих и заглядывал в глаза. Нет,
не униженно-просяще, не виляя хвостом. Он просто смотрел. И ему даже не нужно
было уметь говорить – все и так было понятно: «Пойми, не мне. Вот ей надо
покушать. Дети у нас, понимаешь ли!»
Кто-то шарахался, кто-то беспомощно разводил руками, кто-то просто не замечал.
И тогда они отправились к пешеходному переходу, дождались зеленого сигнала
светофора и вместе со всеми пешеходами перешли на другую сторону улицы. Там было
кафе. Там было больше шансов накормить едва державшуюся на ногах подругу…
Ну, почему у меня не оказалось ничего съестного?!
Письмо без адреса
Почти каждый день я ловлю себя на том, что мне хочется что-то тебе рассказать:
какую-то забавную историю, случай. Хочется поделиться своими впечатлениями,
позвонить, написать, прислать фотографию. Бродя по другому городу, в чужой
стране, я в случайных прохожих внезапно узнаю тебя. Сердце радостно дергается,
но тут же приходит мысль, что этого просто не может быть. Никогда. И та
седенькая старушка – вовсе не ты.
Потому что ты умерла несколько месяцев назад.
Потому что в лютый мороз угасающее солнце не могло рассеять ранние сумерки,
когда каменные комья заледеневшей глины гулко падали вниз…
Потому что еще раньше, теплой и ласковой осенью, я плакала и психовала – твоя
доктор мне сказала правду, которой не знала ты – а ты пыталась меня утешить и
успокоить. «Доченька, не расстраивайся, - говорила ты. – Плюнь на все! Давай, в
магазин заедем, купим чего-то вкусного. Чего ты хочешь? Может быть, рыбки
копченой? Или пива? Купи, а дома мы с тобой покушаем, и все пройдет!» А вокруг,
тихо шурша, кружились листья, и пряно пахло умирающей природой, которой суждено
возродиться весной. Ей – да, тебе – нет. Ибо с каждым упавшим листком, с каждой
засохшей травинкой уходила из тебя жизнь.
«Все пройдет!»
Бывают такие вещи, которые непоправимы.
И уже никогда мне не попробовать твоих чудных пирогов из-чего-попало,
восхитительной жареной картошки. Нет, ты никогда не делала секрета из своих
рецептов. Просто у меня не получается так, как у тебя. Надо же: вроде бы все то
же самое делаю – а не так!
Сегодня ты снова мне приснилась. Как будто та осень повернулась вспять, как
будто и для тебя настала весна. Как будто ты жива. И, когда я проснулась, очень
трудно было понять – как это без тебя? Да, мама, все хорошо, все получается так,
как я того хотела, как ты хотела!
А ведь я мечтала, чтобы ты посмотрела на мою нынешнюю жизнь, порадовалась за
меня, чтобы увидела этот город, в котором вместе с людьми живут сказки…
Мы с тобой не успели.
Тогда, зимой, я сделала все, как ты просила. Рядом с папой, и фотография на
памятник - та, которую ты выбрала, где вы вместе, и стихи. Быть может, даже
лучше, чем ты хотела – и это правильно. И, наверное, я всегда буду сверять свою
жизнь с тобой.
Быть может, оттуда, где все мы когда-нибудь будем, ты смотришь на мир моими
глазами? Наверное, поэтому я хочу так много увидеть и запомнить: и осторожный
взгляд косули неподалеку от «девятиэтажек», и лесных птиц, дерущихся за корку
прямо под моим окном, и чудесный закат, когда солнце купается в заливе, а по
автостраде мчатся автомобили.
Ты всегда любила ездить со мной на машине. Даже тогда, когда я еле-еле с ней
справлялась, ты считала, что я очень хорошо вожу. Тебе нравилось ездить куда
угодно. Если у тебя болело сердце, то, стоило тебе сесть в машину, боль
прекращалась. Иногда солнце слишком пекло в окно, и для этого ты хранила в
«бардачке» платочек – чтобы закрыться от слишком сильных лучей. Старенький
такой, неказистый.
Ты ушла, а платочек остался. Надо же, как простые и непрочные вещи могут
пережить человека!
Только вот платочек этот я всегда буду с собой возить. Пусть как тебя когда-то
от солнца, закроет он меня от бед. И даже если когда-нибудь у меня будет другая
машина, он всегда будет со мной.
15 мая 2003,
Стокгольм.
Происшествие с облаком
Толстое розовое облако, засыпая, лениво ползло по вечернему небу. И, наверное,
именно поэтому зацепилось за одинокую елку и порвалось. Из его пухлого брюха
посыпалась на землю всякая всячина: кусочки лунного света и бантики из
сновидений, улиточьи шаги и песни репейника, ботинки для синиц и куча разных
разностей. Но самыми удивительными были маленькие жестяные баночки со временем:
розовые предназначались для приятных снов, а голубые – для интересной работы.
Тут же налетели сороки и принялись все это расхватывать, строить гнезда из
ванильного запаха и тащить в них звон колокольчиков.
Вот так и растащат все чудеса, подумала я. Опустеет облако, обвиснет на елке и
унылым дождем сползет на землю. Тогда я взяла самую толстую иголку, протянула
через нее закатный лучик и там же, под елкой, настригла побольше тумана – на
заплатки. А наперсток мне даже не понадобился – облако было свежее, мягкое.
Видать, поэтому и порвалось. Перед последним стежком я затолкала вовнутрь почти
все, что удалось собрать, только одна розовая баночка не влезла. Понятное дело,
облако-то ушилось! Я закончила латать прореху и завязала аккуратный узелок,
чтобы та не разошлась снова. Потом достала ножницы, сделанные из сплошной
темноты, и отрезала лучик. А он тут же втянулся обратно за горизонт, к севшему
солнышку. Стало темно и холодно, только облако оставалось теплым и розовым. Но
вот беда – лететь никуда не хотело, совсем, видно, обленилось. Пришлось даже как
следует стегнуть его хворостиной: ведь его дело – бежать по небу и катать на
себе ветер!
А я спрятала иголку и положила в карман маленькую розовую баночку с порцией
времени для сладких снов – пригодится!
9.04.2003 г.
Стокгольм
Рыбалка в небе
Облака стелились под самыми ногами. Там, где заканчивался камень, простиралось
небо – огромное, бездонное, манящее…
То есть оно, небо, конечно же, было над головой, и облака морской пеной
разбрызгались там же. Только вот вечернее озеро застыло зеркалом, словно не из
воды сотворенным, а из ртути, и отраженное в нем небо казалось глубже, ближе и
реальней, чем настоящее: только шаг сделай, и не упадешь – взлетишь. Взгляд сам
по себе соскальзывал с замершего в облаках поплавка, стремился проникнуть туда,
в высоту или в глубину – какая, впрочем, разница?
И как раз в этот момент поплавок начинал свой очередной бестолковый танец,
разбивая облака под ногами, пуская тяжелые, ленивые круги. Только вот толку от
этих «танцев» никакого – мелочь теребит насадку, да и все.
Надо же, как мало нужно красок, чтобы нарисовать такую восхитительную картину:
жемчужный и серо-синий – облака, голубой – небо, зеленый… И внизу, где все на
несколько тонов темнее, жемчужный заменяется бежевым, голубой – глубоким синим,
а серо-синий – почти фиолетовым, и лишь зелень остается практически такой же.
Поплавок в последний раз дернулся и застыл. Ну, вот! Так и есть, все съели.
Я скатала комок хлеба, насадила на крючок и забросила снова. Ленивая
безмятежность тут же сгладила, поглотила круги, и снова под самыми моими ногами
заколыхались облака в бездонной синеве – зовущей, манящей. Только шаг, одно
маленькое движение – и долго-долго будешь падать вверх…
Оттуда, из глубины, прямо ко мне вылетела утка, и, на неуловимой грани
соединившись с настоящей, с резким шумом вспорола гладь. Волны клином подкатили
к камню, всплеснув у берега, разрушив наваждение. Словно дума мимолетная
избороздила морщиной безмятежное чело. Побеспокоила на мгновение и ушла
бесследно. И только утка деловито шуршала в камышах.
И тут успокоившаяся уже было рябь вдруг пошла кругами – мой поплавок пустился в
пляс.
Ну! И вот уже откуда-то из-под светлеющих в глубине облаков взбурлила воду
пойманная мной рыба. И еще одна, и еще, и еще…
А на темнеющем небе жемчуг сменился оранжевым, красным, потом бордовым, синева
набухла темнотой, и я даже не заметила, как облака внизу стали почти
неразличимы. Осталось только одно небо – то, которое в вышине. С желто-оранжевым
пятном от севшего солнца. Вскоре и оно потускнело, стало светло-голубым где-то
на северо-западе, и только одна звездочка, самая светлая и смелая, смогла
засиять сквозь эту неправдоподобную голубизну.
Уже потом, когда я доберусь домой, вдоволь налюбовавшись сахарными, какими-то
совершенно нереальными лебедями, горделиво скользящими по черному зеркалу озера,
светлый кусочек неба переместится на север, а потом и на восток, так и не дав
уснуть птицам, и наступит новый день. День без ночи, которой просто нет.
И в такое вот время хочется верить, что все неприятности – это лишь короткие
сумерки, что совсем-совсем скоро будет хорошо и светло. Потому что ночи нет, а,
значит, и смерти – тоже нет!
Стокгольм,
1 июля 2004
© Елена Горбачевская (Elena
Gorbachevskaja)
Опубликовано с любезного разрешения автора
|