Проект, он же виртуальный клуб, создан для поддержки
и сочетания Швеции и Русскоязычных...

Елена Горбачевская

Миниатюры

Содержание:

Я люблю тебя, сынок!

Я знаю пять имен

Собаки

Письмо без адреса

Происшествие с облаком

Рыбалка в небе

Я люблю тебя, сынок!

Он в последний раз сладко причмокнул и уснул. Губки слегка задрожали и расплылись в пока еще бессмысленной, но очень счастливой улыбке. Все это время меня безмерно удивляли и умиляли его малюсенькие пальчики с такими розовыми, словно кукольными, ноготками и с совершенно реальной, живой белой каемочкой у края.
Маленький мой, как же я тебя люблю!

- Мамитька! Сябака бусюссяя, сябака какая!
Собака действительно была «какая» и очень большущая.
- Сябака кусит?
- Не бойся, не укусит. Иди ко мне, мой хороший!
- Ты меня любись?
- Конечно, сынок, люблю!
- ЯMiniя тебя пуцую, я тебя позиею – я тебя погьяжу! – маленькая пухлая ладошка нежно провела по моей щеке.

- Ну, что на этот раз? Опять подрался?
- Ну, мам, ну ты же знаешь, что он первый полез…
- Первый-то первый, но к директору вызывают не его маму, а меня!
- Ну, ты же с ней сможешь поговорить и все такое… Ну, мам! А то если ты не придешь, она ж меня до самых каникул поедом есть будет!
- Что с тобой сделаешь, горе ты мое! Ладно, схожу завтра на разборки с твоей директрисой. Тем более, что по большому счету ты действительно прав, нельзя давать кому-то вытирать о себя ноги. Только в следующий раз – без кулаков, а?
- Мам, спасибо! Ты у меня – самая лучшая! А хочешь, я посуду помою? Или чаю тебе сделаю?
- Да ладно тебе, подлиза, - я взъерошила его волосы. Надо же, какие жесткие стали, как у отца!

- Ничего не забыл? – как обычно, мне приходилось немного задирать голову вверх.
- Не волнуйся, все взял. И паспорт, и студенческий с зачеткой и все остальное.
- Может, тебе еще хоть немного денег дать?
- Да хватит мне, не беспокойся. Ладно, пойду я… Скоро посадка уже закончится.
- Да, конечно!
- Ну, не скучай! – он чмокнул меня в щеку, повернулся и, немного сутулясь, пошел к стойке авиакомпании.
«Я люблю тебя, сынок!» - беззвучно шевелились мои горько-соленые губы.

Минск,
14 ноября 2002 г.

Я знаю пять имен

«Я знаю пять имен девочек: Наташа – раз, Оксана – два, Оля – три, Люся – четыре, Лена – пять!»
Когда-то была такая игра. Кажется, нужно было прыгать через скакалку и на каждый прыжок говорить следующее имя. Имена девочек, имена мальчиков, названия городов и стран, животных и растений. И нужно было ни разу не сбиться и ни разу не запутаться в этой самой скакалке. Наверное, я не играла в эту игру – я никогда не умела прыгать через скакалку, чем бесконечно удивляла маму. Как же это так? Мастер спорта по одному виду, кандидат в мастера – по другому, а через скакалку – никак!
Что ж поделаешь!
Сколько лет прошло…
«Наташа-раз» училась со мной в одном классе, закончила школу с медалью и поступила в медицинский. А потом уже, помотавшись участковым педиатром, забрала все семейство, включая не только маму с папой, но и бабушку с дедушкой, и уехала в Чикаго.
«Оксана-два» была одной из самых красивых девочек не только в классе, но и во дворе. Никто даже не сомневался, что она сразу же после школы выскочит замуж за сказочного принца. А вот поди ж ты – не сложилось. Живет одна все в той же однокомнатной квартирке в соседнем доме, где когда-то ютились они с мамой и сестрой, работает приемщицей в мастерской по ремонту бытовой техники.
«Оля-три», вдумчивая и серьезная, кажется, уехала в Москву учиться, да там и осталась.
«Люся-четыре», милая и улыбчивая, умерла несколько лет назад от лейкемии.
«Лена-пять» – это я. А я уехала в Стокгольм, где муж нашел работу. И прошедшим летом, хоть мне и удалось побывать в родном Минске, я так и не смогла зайти в тот двор с огромными, вполнеба, тополями и одичавшим фруктовым садом. Не знаю, почему. Времени не было? Пожалуй. Только, скорее всего, хотелось помнить этот двор таким, каким он был тогда, когда мы лазили по деревьям и расшибали носы, когда были живы мама с папой…
Да, я редко играла с девочками. Скакалка, «резинки», классики, «дочки-матери» – для меня это было как-то скучновато. И в тот раз я, наверное, просто сидела и смотрела, как прыгают другие девочки, выкрикивая имена...
«Я знаю пять имен мальчиков: Юра – раз, Саша – два, Андрей – три, Вова – четыре, Вадим – пять!»
«Юра-раз» и «Саша-два» были братьями, жили в том же подъезде, что и я. А еще они были самыми отпетыми хулиганами нашего двора и моими закадычными друзьями. Юрка вырос красавцем и сердцеедом, а Сашка спился. Он так и живет в той же квартире на первом этаже со своей полоумной теткой, которую мы, детишки, со всей присущей возрасту жестокостью, частенько в те годы дразнили. А совсем недавно кто-то мне рассказал, что Сашка, оказывается, все время мечтал, как он когда-то на мне женится…
«Андрей-три» жил в первом подъезде нашего дома. Он стал программистом – я видела один раз телепередачу, в которой он вещал что-то умное. А его отец был одно время депутатом, и в честь этого их подъезд отремонтировали, выкрасили, вылизали до блеска – как же, слуга народа живет! Понятное дело, что до остальных руки так и не дошли – народ-то не слуги, ему и так сойдет.
«Вова-четыре» жил в подъезде номер три, как и я, на третьем этаже. Наши с ним комнаты имели общую стенку, и я всегда слышала, как он бренчит на гитаре или скандалит с родителями. Вовка был старше меня на два года и иногда носил мой портфель по дороге из школы. А его мама шутила, что, мол, поженим детей, и останется только дверь в стене прорубить между двумя квартирами… Только вот зря он скандалил и бренчал – его мама была права, и на экзаменах в институт он провалился. И угодил в «ограниченный контингент советских войск». Где-то под Кабулом или Кандагаром его ранило. В руку и в душу. Потому что обратно вернулся вовсе не Вовка, а совсем другой человек. И этот другой человек больше не брал в руки гитару. Да и вообще как-то совсем выпал из жизни. А год назад мне сказали, что его не стало.
«Вадим-пять» жил тоже на первом этаже, в соседней с Юркой и Сашкой квартире. Да и хулиганом был не меньшим, чем они. А потом занялся спортом, борьбой, и медали стали для него гораздо интереснее, чем дешевый портвешок из горла в беседке с разломанной крышей.
Вообще-то мальчиков в нашей компании было много. Кроме этих пятерых, был еще малой Димка, папа которого работал тренером и привозил из-за границы всякие интересные игрушки, самыми чудесными из которых были резиновые фигурки индейцев; были Сергей и Славка, с которыми мы играли в «войнушку» и в индейцев. Нам было лет по восемь-десять, когда ребята начинали курить. Они прятались в закрытом по вечерам детском садике, с важным видом раскуривали подобранные на тротуаре «бычки» или настоящие сигареты, которые каким-то чудом удалось добыть, а я сидела рядом и смотрела. А потом хранила тайну. И никому ни разу не проболталась! А однажды они где-то в киоске купили сигару за целый рубль. И потом долго курили ее по очереди. И смеялись, что Юрка с сигарой – вылитый американец.
А еще мы катались на велосипедах. У меня был женский вариант «Орленка» – «Ласточка». Точно такой же вел, но со скошенной рамой. Предполагалось, что на ней будет ездить девочка в клешной юбке, и поэтому вдоль всего заднего щитка к оси шли разноцветные резиночки. Кто ж мог подумать, что на этом велосипеде как угорелая будет носиться маленькая хулиганка в шортиках, для которой любимое развлечение – слалом между деревьев и прыжки через бордюры!
Я всю жизнь люблю велосипеды. Сейчас, в Стокгольме, у меня страшно навороченная модель – с подрессоренными сиденьем и вилкой. В этом городе велосипед – это не просто детская забава, это – способ сохранить здоровье и полноправное транспортное средство. И я по-прежнему езжу на своем велике с сумасшедшей скоростью, подчас пугая флегматичных шведов.
Только я до сих пор помню свою «Ласточку», даже свою машину зову так же.
А еще мы играли в «штандера». «Штандер, штандер, штандер… Славка!» При этом нужно было подбросить мяч вверх, а Славка должен был его поймать. Или в «квача». «Давайте в квача!» – «В какого? В простого или в цветного?» – «А давайте «выше ноги от земли», лучше всего!» Когда подрастал мой сын, у них эта игра называлась уже по-другому – «в кича».
Это были очень веселые игры – в них играли всем двором. А вот уже в «пекаря», в футбол или зимой в хоккей – только мальчишки и я…
Почему я это вспомнила именно сейчас?
Даже не знаю.
Быть может, потому, что завтра – у меня день рождения. И с каждым таким днем старый дворик с громадными тополями и разломанной беседкой уходит все дальше…
«Я знаю пять названий городов: Минск – раз, Москва – два, Чикаго – три, Кабул – четыре, Стокгольм – пять!»

9 сентября 2003 г.
Стокгольм.

Собаки

На Немиге всегда столпотворение. В особенности в середине дня, и даже не важно, будний это день или выходной. Кто-то мчится за покупками в Торговый дом, другие спешат на автобусную остановку. Возле церкви сидят нищие.
И вот в этой круговерти, в толчее я увидела двух собак. Огромные, с овчарку ростом дворняги – кобель и сука – бродили среди бесконечного людского потока. Причем сука, соски которой висели почти до самой земли, держалась как-то в стороне, а ее дружок подходил к кому-то из прохожих и заглядывал в глаза. Нет, не униженно-просяще, не виляя хвостом. Он просто смотрел. И ему даже не нужно было уметь говорить – все и так было понятно: «Пойми, не мне. Вот ей надо покушать. Дети у нас, понимаешь ли!»
Кто-то шарахался, кто-то беспомощно разводил руками, кто-то просто не замечал.
И тогда они отправились к пешеходному переходу, дождались зеленого сигнала светофора и вместе со всеми пешеходами перешли на другую сторону улицы. Там было кафе. Там было больше шансов накормить едва державшуюся на ногах подругу…
Ну, почему у меня не оказалось ничего съестного?!

Письмо без адреса

Почти каждый день я ловлю себя на том, что мне хочется что-то тебе рассказать: какую-то забавную историю, случай. Хочется поделиться своими впечатлениями, позвонить, написать, прислать фотографию. Бродя по другому городу, в чужой стране, я в случайных прохожих внезапно узнаю тебя. Сердце радостно дергается, но тут же приходит мысль, что этого просто не может быть. Никогда. И та седенькая старушка – вовсе не ты.

Потому что ты умерла несколько месяцев назад.

Потому что в лютый мороз угасающее солнце не могло рассеять ранние сумерки, когда каменные комья заледеневшей глины гулко падали вниз…
Потому что еще раньше, теплой и ласковой осенью, я плакала и психовала – твоя доктор мне сказала правду, которой не знала ты – а ты пыталась меня утешить и успокоить. «Доченька, не расстраивайся, - говорила ты. – Плюнь на все! Давай, в магазин заедем, купим чего-то вкусного. Чего ты хочешь? Может быть, рыбки копченой? Или пива? Купи, а дома мы с тобой покушаем, и все пройдет!» А вокруг, тихо шурша, кружились листья, и пряно пахло умирающей природой, которой суждено возродиться весной. Ей – да, тебе – нет. Ибо с каждым упавшим листком, с каждой засохшей травинкой уходила из тебя жизнь.

«Все пройдет!»

Бывают такие вещи, которые непоправимы.

И уже никогда мне не попробовать твоих чудных пирогов из-чего-попало, восхитительной жареной картошки. Нет, ты никогда не делала секрета из своих рецептов. Просто у меня не получается так, как у тебя. Надо же: вроде бы все то же самое делаю – а не так!

Сегодня ты снова мне приснилась. Как будто та осень повернулась вспять, как будто и для тебя настала весна. Как будто ты жива. И, когда я проснулась, очень трудно было понять – как это без тебя? Да, мама, все хорошо, все получается так, как я того хотела, как ты хотела!

А ведь я мечтала, чтобы ты посмотрела на мою нынешнюю жизнь, порадовалась за меня, чтобы увидела этот город, в котором вместе с людьми живут сказки…

Мы с тобой не успели.

Тогда, зимой, я сделала все, как ты просила. Рядом с папой, и фотография на памятник - та, которую ты выбрала, где вы вместе, и стихи. Быть может, даже лучше, чем ты хотела – и это правильно. И, наверное, я всегда буду сверять свою жизнь с тобой.

Быть может, оттуда, где все мы когда-нибудь будем, ты смотришь на мир моими глазами? Наверное, поэтому я хочу так много увидеть и запомнить: и осторожный взгляд косули неподалеку от «девятиэтажек», и лесных птиц, дерущихся за корку прямо под моим окном, и чудесный закат, когда солнце купается в заливе, а по автостраде мчатся автомобили.

Ты всегда любила ездить со мной на машине. Даже тогда, когда я еле-еле с ней справлялась, ты считала, что я очень хорошо вожу. Тебе нравилось ездить куда угодно. Если у тебя болело сердце, то, стоило тебе сесть в машину, боль прекращалась. Иногда солнце слишком пекло в окно, и для этого ты хранила в «бардачке» платочек – чтобы закрыться от слишком сильных лучей. Старенький такой, неказистый.

Ты ушла, а платочек остался. Надо же, как простые и непрочные вещи могут пережить человека!

Только вот платочек этот я всегда буду с собой возить. Пусть как тебя когда-то от солнца, закроет он меня от бед. И даже если когда-нибудь у меня будет другая машина, он всегда будет со мной.

15 мая 2003,
Стокгольм.

Происшествие с облаком

Толстое розовое облако, засыпая, лениво ползло по вечернему небу. И, наверное, именно поэтому зацепилось за одинокую елку и порвалось. Из его пухлого брюха посыпалась на землю всякая всячина: кусочки лунного света и бантики из сновидений, улиточьи шаги и песни репейника, ботинки для синиц и куча разных разностей. Но самыми удивительными были маленькие жестяные баночки со временем: розовые предназначались для приятных снов, а голубые – для интересной работы.

Тут же налетели сороки и принялись все это расхватывать, строить гнезда из ванильного запаха и тащить в них звон колокольчиков.

Вот так и растащат все чудеса, подумала я. Опустеет облако, обвиснет на елке и унылым дождем сползет на землю. Тогда я взяла самую толстую иголку, протянула через нее закатный лучик и там же, под елкой, настригла побольше тумана – на заплатки. А наперсток мне даже не понадобился – облако было свежее, мягкое. Видать, поэтому и порвалось. Перед последним стежком я затолкала вовнутрь почти все, что удалось собрать, только одна розовая баночка не влезла. Понятное дело, облако-то ушилось! Я закончила латать прореху и завязала аккуратный узелок, чтобы та не разошлась снова. Потом достала ножницы, сделанные из сплошной темноты, и отрезала лучик. А он тут же втянулся обратно за горизонт, к севшему солнышку. Стало темно и холодно, только облако оставалось теплым и розовым. Но вот беда – лететь никуда не хотело, совсем, видно, обленилось. Пришлось даже как следует стегнуть его хворостиной: ведь его дело – бежать по небу и катать на себе ветер!

А я спрятала иголку и положила в карман маленькую розовую баночку с порцией времени для сладких снов – пригодится!

9.04.2003 г.
Стокгольм

Рыбалка в небе

Облака стелились под самыми ногами. Там, где заканчивался камень, простиралось небо – огромное, бездонное, манящее…

То есть оно, небо, конечно же, было над головой, и облака морской пеной разбрызгались там же. Только вот вечернее озеро застыло зеркалом, словно не из воды сотворенным, а из ртути, и отраженное в нем небо казалось глубже, ближе и реальней, чем настоящее: только шаг сделай, и не упадешь – взлетишь. Взгляд сам по себе соскальзывал с замершего в облаках поплавка, стремился проникнуть туда, в высоту или в глубину – какая, впрочем, разница?

И как раз в этот момент поплавок начинал свой очередной бестолковый танец, разбивая облака под ногами, пуская тяжелые, ленивые круги. Только вот толку от этих «танцев» никакого – мелочь теребит насадку, да и все.
Надо же, как мало нужно красок, чтобы нарисовать такую восхитительную картину: жемчужный и серо-синий – облака, голубой – небо, зеленый… И внизу, где все на несколько тонов темнее, жемчужный заменяется бежевым, голубой – глубоким синим, а серо-синий – почти фиолетовым, и лишь зелень остается практически такой же.

Поплавок в последний раз дернулся и застыл. Ну, вот! Так и есть, все съели.

Я скатала комок хлеба, насадила на крючок и забросила снова. Ленивая безмятежность тут же сгладила, поглотила круги, и снова под самыми моими ногами заколыхались облака в бездонной синеве – зовущей, манящей. Только шаг, одно маленькое движение – и долго-долго будешь падать вверх…

Оттуда, из глубины, прямо ко мне вылетела утка, и, на неуловимой грани соединившись с настоящей, с резким шумом вспорола гладь. Волны клином подкатили к камню, всплеснув у берега, разрушив наваждение. Словно дума мимолетная избороздила морщиной безмятежное чело. Побеспокоила на мгновение и ушла бесследно. И только утка деловито шуршала в камышах.

И тут успокоившаяся уже было рябь вдруг пошла кругами – мой поплавок пустился в пляс.

Ну! И вот уже откуда-то из-под светлеющих в глубине облаков взбурлила воду пойманная мной рыба. И еще одна, и еще, и еще…

А на темнеющем небе жемчуг сменился оранжевым, красным, потом бордовым, синева набухла темнотой, и я даже не заметила, как облака внизу стали почти неразличимы. Осталось только одно небо – то, которое в вышине. С желто-оранжевым пятном от севшего солнца. Вскоре и оно потускнело, стало светло-голубым где-то на северо-западе, и только одна звездочка, самая светлая и смелая, смогла засиять сквозь эту неправдоподобную голубизну.

Уже потом, когда я доберусь домой, вдоволь налюбовавшись сахарными, какими-то совершенно нереальными лебедями, горделиво скользящими по черному зеркалу озера, светлый кусочек неба переместится на север, а потом и на восток, так и не дав уснуть птицам, и наступит новый день. День без ночи, которой просто нет.

И в такое вот время хочется верить, что все неприятности – это лишь короткие сумерки, что совсем-совсем скоро будет хорошо и светло. Потому что ночи нет, а, значит, и смерти – тоже нет!

Стокгольм,
1 июля 2004

© Елена Горбачевская (Elena Gorbachevskaja)
Опубликовано с любезного разрешения автора

på svenska
Русско-Шведский словарь для мобильного телефона и планшета. 115 тыс слов
Что шведы пишут о русских? Что русские о шведах? Читайте.

В Стокгольме:

15:29 25 июня 2022 г.

Курсы валют:

1 EUR = 10,629 SEK
1 RUB = 0,184 SEK
1 USD = 10,109 SEK

Рейтинг@Mail.ru

Яндекс.Метрика
Swedish Palm © 2002 - 2022